Победил врага, победил и старость

В свои 99 ветеран войны Иван Добродеев продолжает участвовать в парадах, занимается спортом и находит силы на общественную жизнь

Недавно мне представился повод удивиться. При мне звонили и говорили человеку, которому скоро исполнится сто лет, что он участник предстоящего парада и должен готовиться к нему. Естественно, глаза мои стали круглыми, я напряженно стал слушать разговор двух собеседников. И, когда он закончился, без промедления задал вопрос руководителю ветеранской организации Арсению Ярошу:

— И кто он, этот счастливчик — солдат, почти взявший вековую вершину?

— Полковник Добродеев, — ответил Арсений Иванович. И, посмотрев на меня, добавил: — Я тоже был поражен, как и вы, увидев его в первый раз. Но факт остается фактом: Иван Ефремович, несмотря на возраст, в прекрасной форме. И ходит, и бегает, и в общественной работе активное участие принимает. Ясный ум, цепкая память. Одна жалоба — на зрение. А так все в порядке. Он до сегодняшнего дня член правления Минской городской организации ветеранов журналистики. Ваш коллега. Если хотите увидеть его, дам адрес.

В тот же день я отправился на улицу Калиновского, предварительно договорившись с Иваном Добродеевым, что приду к нему. Ветеран стоял у подъезда в парадной форме и ждал меня. Не сразу, но догадался: это он. Выдавали военные награды, ордена и медали на кителе. А так — стройный мужчина, почти без морщин на лице, подтянутый и худощавый. Руку мне пожал — снова удивился: есть еще силушка.

Спросил у ветерана:

— Откуда вечная молодость?

Улыбнулся Иван Ефремович:

— Жизнь была, как сумасшедшая гонка. Ее слабые духом не выдерживают. Поэтому старался держать себя в форме. Получалось и получается. Только настраивать себя надо. Меня уже в детстве запрягали в плуг. Я ведь парень деревенский. Без отца рос, а потом и отчима не стало. Кто в семье старший? Конечно, Иван. Ему и воз тянуть.

Недавно себя на диктофон записывал, вспоминал прошедшие лета, семь кассет понадобилось.

— Иван Ефремович, давайте из семи кассет выберем самые яркие эпизоды и озвучим их.

— Самые яркие? Мне, например, не забыть, как я учился и стал трактористом. Мать была против моего выбора, а я парень упрямый. Помните песню «Прокати нас, Петруша, на тракторе»? Может, это обо мне или о моих товарищах? Мы в тех местах учились и работали, о которых написал стихотворение наш земляк поэт Исаковский. Это Брянщина, Почеп, первая машинно-тракторная станция. Сели мы на новенькие тракторы Харьковского завода, подъезжаем к деревне, все сельчане, и стар и млад, высыпали на улицу. Старушки крестятся, ребята с радостными возгласами за стальными пахарями бегут. А девчата с восхищением на нас посматривают. Гордились мы своими машинами, своей работой.

Но еще больше я загордился в 1935 году, когда получил повестку из военкомата, прошел комиссию, и мне объявляют, что я зачисляюсь в бронетанковые войска. А для деревенских парней в те времена это была мечта. Танкисты, которые возвращались из армии, ходили, свысока посматривая на девчат. И на меня нашла эйфория. Да не долго музыка играла. Приезжаем в часть, а меня зачисляют в связисты. Говорят, призывников с образованием — единицы, а вы, окончивший школу, нужны для этой специальности.

Кстати, когда началась война, ни моя специальность связиста, ни специальность тракториста не понадобились. Я к тому времени перебрался в Москву и крепко «прописался» в железнодорожной милиции. До мельчайших подробностей помню 22 июня 1941 года. Я был уже старшим оперуполномоченным уголовного розыска в звании лейтенанта. И нес службу в тот день на Савеловском вокзале. Перрон забит людьми. Люди ждут поездов, спешат куда-то уехать. И вдруг по репродуктору голос Левитана, затем выступление Молотова. Всё замерло, ни шороха. Окончил говорить Молотов, и людей как ураганным ветром сдуло с перрона. Ни каких-то обсуждений, ни вопросов к людям служивым. Москвичи словно ждали этого момента и сразу бросились готовиться к трудным временам.

А времена наступили, действительно, трудные, начались испытания для каждого. Работники службы порядка были мобилизованы, домой дороги не существовало, все находились на казарменном положении. У меня имелось специальное удостоверение, подписанное Сталиным, в котором говорилось, что я имею право задерживать и проверять всех, в том числе и генералов.

Помню, в середине октября ситуация усугубилась, вражеские самолеты нагло летали над улицами, бомбы попали на Кремль. Поэтому было вынесено решение о частичной эвакуации жителей столицы, а вместе с ними вывозились в далекий тыл заводы, фабрики, учреждения. Данный документ касался и представителей высших эшелонов власти, все они должны были перебраться в город Куйбышев. Когда отправлялся исторический поезд с высокими партийными и государственными чинами, я дежурил на перроне. Недалеко от меня оказались Сталин и Жуков. Невольно стал свидетелем короткого их разговора. Иосиф Виссарионович задает Георгию Константиновичу вопрос, видимо, постоянно мучивший его:

— Георгий, скажи мне честно: ну как, устоит Москва?

Тот без долгих раздумий ответил:

— Товарищ Сталин, устоит!

— Хорошо, тогда я никуда не еду!

И он остался в Москве. Я думаю, Сталин принял мудрое решение. Была спасена и столица, была спасена и страна.

Видел его, слушал его и во время парада в ноябре 1941 года. Опять же по долгу службы в качестве стража порядка нес дежурство на Красной площади, когда там проходили войска, отправляющиеся на фронт. На меня тот парад произвел неизгладимое впечатление. Тогда я по-настоящему поверил в победу.

— Иван Ефремович, а вы лично принимали участие в боевых действиях?

— В атаки не ходил, но смерти постоянно смотрел в глаза. Я был начальником оперативной группы, и нас часто бросали туда, где случались или ожидались прорывы врага. Помню, на станции Икша сложилась напряженнейшая ситуация. В полутора километрах от нее — фашисты. И наши солдаты, чего душой кривить, испугались... Дело дошло до того, что ночью приходил на станцию заблудившийся немецкий патруль. Срочно создали комендантский взвод, куда вошли железнодорожники, моя оперативная группа, остатки других подразделений. Бронепоезда стали заходить в Икшу, вели огонь в сторону гитлеровцев. Немцы отвечали артобстрелами, бомбежками. И одна из бомбежек чуть не отправила меня на тот свет. Пошел под вечер в комнату, где имелся телефон, чтобы доложить обстановку своему руководству. Только стал крутить ручку коммутатора — мощнейший удар, грохот, меня засыпало штукатуркой, порезало лицо, руки. Выбраться сам не мог, стал кричать, звать на помощь, а уже ночь. Хорошо, что услышали красноармейцы, откопали и вытянули меня оттуда, отнесли в медсанчасть. У меня было сильное сотрясение мозга, множество порезов и ранений. Но я выжил, а другим не повезло, в том числе и машинисту паровоза, на котором мы прибыли в Икшу. А станция так и не была взята врагом.

Под Нарвой тоже попал под жестокий артобстрел, когда руководил оперативной группой особого назначения при второй ударной армии. Рядом разрывается снаряд. Получаю сильнейшую контузию. Меня подобрали, отнесли в санитарную палатку. Пару дней полечили и снова на фронт.

Короче, я знаю, что такое бои-пожарища, до победного дня был на войне, а потом еще 11 лет боролся с оставшимися на нашей земле недобитыми фашистскими прихвостнями. А их в то время было много. И в Прибалтике, и в Беларуси, куда я тоже приезжал. И война с ними была не менее трудной, чем драка на передовой. Есть об этом книги, есть фильмы, а я на себе все испытал.

— А когда демобилизовались, какую стезю избрали, Иван Ефремович?

— Прежнюю, боевую и беспокойную. Боролся с бандитами, ворами и мошенниками, с нечистыми на руку людьми, работая заместителем начальника управления внутренних дел на транспорте. После войны они особенно активизировались. И мы жестко наводили порядок на стальных магистралях. Как вы знаете, в те времена железнодорожники были приравнены к людям в погонах.

— И все же, насколько я знаю, вы мечтали о мирной и спокойной жизни. Неспроста окончили заочно университет культуры. И настал час, когда Ивана Добродеева назначили директором Художественного фонда Беларуси. Готовы ли были к этой работе, ведь художники — народ непростой, все гении, и к каждому надо было найти дорогу?

— Вот с поиска этой дороги я и начал свою деятельность. Практически навестил каждого художника, вел душевные беседы. И мы нашли точки соприкосновения. А найдя их, мы взялись за уникальные произведения, за создание творческих коллективов. Уже до меня существовали художественно-производственные комбинаты и мастерские во всех областных центрах, где существовали организации фонда. Создание их продолжилось и при мне. Лично курировал строительство Борисовского комбината декоративно-прикладного искусства, витебских и могилевских мастерских. А наши трудовые подвиги — они видны и сегодня. Это памятник Якубу Коласу, станции метро «Московская» и «Площадь Якуба Коласа», панно на домах в конце проспекта Независимости, памятник матери-героине в Жодино, работы в Брестской крепости-герое, Дворец искусств — разве все перечислишь?

— А сами картин не писали?

— Нет. Увлекался поэзией, писал статьи и очерки, многие из них были опубликованы в газетах.

— Москва помнит о своем защитнике?

— Конечно. На все памятные даты россияне приглашают к себе. Я имею медали «За оборону Москвы», «За боевые заслуги», ордена Красной Звезды, Отечественной войны, а за мирные дела — орден Трудового Красного Знамени, который получил в Беларуси. Всего у меня 30 наград.

— Иван Ефремович, и последний вопрос. Вы россиянин, боевая судьба занесла вас в нашу страну. Где корни ваши сегодня?

— Они из Почепского района дотянулись сюда, и Беларусь стала второй моей Родиной. Люблю я белорусов. Мы были когда-то одним народом.