Михаил ВЕЛЛЕР: «Все, что нужно писателю от государства, - чтобы оно его не трогало»

Источник материала:

...Едем мы как-то с Михаилом Иосифовичем на эскалаторе в московском метро...

- А чего это ты меня Иосифовичем? Что, 15 лет не дружим, что ли? 

Так вот. Едем и слышим, как тяжело дышит догоняющий нас милиционер.

- Мужчина, вы пьяны! – радостно объявляет он. Веллер вытаращил глаза и спросил: «Да с чего бы?»

Перед обедом мы выпили с ним по рюмке водки. Нюх у этих ребят сверхъестественный даже на то, что пахнуть уже не может.

- Вы шатались, входя на эскалатор! – радуется милиционер.

- Наверное голова кружилась, – удивился Веллер.

- Документы!

Веллер замедленно протягивает сержанту удостоверение члена Союза писателей.

- Это не документ,-  скривился сержант. – У вас паспорт есть?

А этим ребятам паспорт только дай - замучишься брать обратно. А паспорт у Веллера эстонский. А в нем – российская виза. А регистрации еще нет вовсе. И стоить это может денег любых.

Веллер открывает портфель и вместо паспорта пытается вручить сержанту свою новую книжку – вроде как грешник пытается вручить инквизитору законную индульгенцию. 

- Пройдемте! - возвещает сержант торжественно.

Я вытащила удостоверение «Комсомолки».  Реакция милиционера была поразительной. «Предупреждать надо!» - обиделся он, как Андрей Миронов в «Обыкновенном чуде». И умаршировал восвояси.

- Хорошо бы и мне разжиться такой краснокожей ксивой, - возмечтал Веллер.

А Миша он для меня потому же, почему и я для него Галя: потому что мы оба из Таллина, где подружиться гораздо проще, чем в Москве, потому что знакомы миллион лет и даже как-то работали в одной газете, «Молодежке», правда, в разное время. Поэтому оба помним вопрос, с которого обычно начинаются интервью в плохих фильмах про журналистов: «Как совсем молоденьким парнишкой вы переступили порог проходной?» С него и начнем...

«Теперь я знаю, что такое фашизм!»

- Мы в неравных условиях: ты не был рабочим классом, а я была...

- А я по твоему имел дочь миллионера, как говорили алтайские скотогоны? У меня две трудовые книжки и я сбился со счета с записью в них.

Тебе бетонщик не рабочий? Так у меня есть работа со словом «рабочий» - железнодорожный. И вообще я был слесарем-сборщиком на участке электропил одного завода который назывался скобяной артелью.

Я был затяжчиком аж пятого разряда! Правда это уже была фикция. Подвеска. Реально был я журналистом заводской газеты, а трудовая книжка работала на затяжечном участке фабрики.  Газету «Скороходовский рабочий»  делала классная команда, которая в середине 70-х могла делать абсолютно любую газету – хоть «Известия», хоть «Литературку». Но у всех было что-то подмарано в анкете: у одного подкачала партийность, у второго национальность, у третьего образование, у четвертого разведенность – и  поэтому мы делали «Скороходовский рабочий».

В качестве повинности по очереди  сидели на первой полосе:  призывы, трудовые свершения. И вот через полгода я выскочил из машинописки   с воплем: «Теперь я  знаю, что такое фашизм! Это когда добровольно и за небольшую зарплату делаешь противоположное тому, что думаешь!»

Я работал в своей жизни в двух газетах и мог вынести это только по 9 месяцев. К концу этого срока  меня тошнило как при токсикозе второй половины беременности. Поскольку я понимал, что ничего хорошего родить не смогу, я из них  ушел и больше журналистом не  работал.

- А на что жил?

- Ну, осень до зимы – на летние заработки в пампасах. А к декабрю деньги кончались и на что жил дальше сейчас даже и не знаю.   Можно было одолжить у кого-то рубль или сдать пару соседских бутылок, или настрелять копеек 20 на улице. До Таллина, в Ленинграде было легче, потому что там  я жил в коммуналке. Пролезал ночью на кухню, отсыпал немножко соседской муки, брал щепоть соды, соли, доливал водички, мешал «ковбойскую» лепешку  по алтайскому скотогонскому рецепту, чужого маслица растительного на сковородочку шварк и жарил. Часа в четыре ночи – все спят, отлично. Только нужно тщательно протереть и потом сполоснуть сковороду. Уносишь лепешку в свою конуру и там поедаешь... 

«Зачем же лицемерить?»

- Да мы заплачем сейчас...Давай уж лучше с другого, более оптимистичного конца. С каким послужным списком ты пришел к своему юбилею? 

- Какой у нас, змеиное молоко, послужной список!....Если считать, сколько у меня обложек, в смысле - разных изданий всех книг, – то сто сорок одна. А если посчитать, сколько написано всего – то, видимо, сантиметров 60.  

- ?!

- Ну, это если все книги без повторов и переизданий составить в рядок. А вообще есть у меня полное собрание сочинений – 14 томов. На дешевой бумаге.

- Прямо-таки журналистская скорость производства печатной продукции...

- Однажды с моими добрыми друзьями  мы сидели в  ресторанчике и, подумав, заказали 350 граммов водки. И официант нам сказал: «Молодые люди, зачем же лицемерить? Закажите сразу 500». Мы засмеялись, потому что он был прав.

Вот я и говорю: зачем же лицемерить? Первое. Если мои 14 томов   разделить на те 40 лет, в течение которых я работаю, это будет приблизительно по одному тому в три года. Это не очень много. Второе. У меня действительно в течение последнего года вышли три книги. Получилось это так:  для себя 20 лет я занимался историей гражданской войны. Но писать не хотел, потому что это безумная работа! И нашел автора, которому написал 70-страничный синопсис. Вернул ему первую редакцию, забраковал вторую, а на третьей понял, что придется подключаться самому.

А что касается новой книги, «Перпендикуляр», то это лекции, которые были прочитаны в разных университетах начиная с 90-го года.  У меня от этих лекций остались наброски, краткие конспекты. И я подумал, зачем же всему этому пропадать? 

Если у автора выходит в год одна книга в 350 страниц, это значит, что каждый день он писал одну страницу. В общем, не так уж страшно. А если перед этим ты 50 лет об этом думал, тогда вообще легко.

- С книгами ясно. Как с госнаградами?

- Студентом я мечтал украситься медалями «За освоение целины», «За спасение утопающих» и «За отвагу на пожаре» – иных в мирное время не мог представить. И вот недавно от эстонского правительства получил Орден Белой Звезды. Друзья, разумеется, немедленно съязвили: почему не Желтой? 

 «Творческая обстановка» - это бред литературоведов

- Ответь уж тогда сразу на те вопросы, которые читателей волнуют больше всего -  жена,  дети, виллы, яхты... 

- Не читателево это дело - совать свой нос в мои семейные дела и в мой дом, куда я в гости его не приглашал. Когда-то давно в рассказе «Рандеву со знаменитостью», где герою задается аналогичный вопрос, я отвечал, что никогда нельзя отвечать на три вопроса: с кем ты спишь, на какие деньги живешь и над чем работаешь. Существуют книги, если их кто-то читает, то ко всем я испытываю чувство огромной, теплой, горячей, нежной, родственной благодарности. А все остальное - это мое личное дело. Все эти вариации, когда Интернет забит снимками беременной Бритни Спирс... Я совершенно не хочу, чтобы это было забито, например, снимками беременного меня. 

- Ты уже не успеешь, американец, сменивший пол, должен родить 3 июля…

- Будем считать это моим личным везеньем!  И вообще 60 лет – замечательный возраст. Можно уже умирать, а можно еще и жить дальше. И еще второе – что к этому возрасту каждый прожитый день можно рассчитывать как праздник, достижение, победу и подарок от Парня Наверху. И это уже прекрасно, потому что не всем удалось. Дожить.

- Ну, а хотя бы собака у тебя есть? Если уж нельзя спрашивать про жену и дочку...

- У нас была кошка. Это была очень хорошая кошка!... Сиамка.  А сиамская кошка в кошачьем мире напоминает театр БДТ в театральном.  В этом театре вроде бы не было абсолютно ничего особенного. Но после него все остальные театры были уже неинтересны. Вот и сиамская кошка - она совершенно обычная, но после нее с другими уже неинтересно. Она прожила у нас 19 лет и 2 года назад умерла. Новой у нас пока нет. 

- Принято! А как выглядит твоя творческая мастерская, читателям можно узнать?

- Если хочешь, я пойду завтра в магазин и подарю тебе книжку, которая называется «Мое дело». Там написано, что когда я в возрасте 25 лет, через два года после окончания университета, вечером в полдвенадцатого, изготовившись (белый лист бумаги, настольная лампа, чашка с чаем, пепельница, сигарета) сел писать, то через полчаса обнаружил, что первую фразу написать не могу. И через час не смог, и через два. И в четыре часа утра  был в полном ужасе – я не мог написать ни одного предложения!

И даже годы спустя, став профессионалом, после отпуска, после долгого перерыва первые дни писать очень трудно, невозможно. Это похоже на вхождение в спортивную форму: в мышцах память осталась, а они ничего не могут.

Когда говорят, что писание – это талант – это очень поверхностно. Да, талантом необходимо родиться. Но, будучи родившимся талантом, им можно стать и можно не стать.

К большому сожалению, труд превратить обезьяну в писателя не может.

- Наличие лампы под зеленым абажуром при этом обязательно?

- Вот это один из моментов абсолютной фигни. Никакой антураж не имеет значения. «Творческая обстановка» - это бред литературоведов и извращение властей. Вы можете себе представить Шекспира, Толстого или Данте в Доме творчества?

Что писателю нужно? Стол, потому что без стола неудобно, стул и  лампа. Чтобы на столе всегда  был порядок. И еще печатная машинка.

- ???!!!???.........

- У меня много лет была лучшая в мире машинка. К сожалению, когда она сломалась в последний раз, оказалось, что нет больше мастеров, чтобы ее починить. Это была «Олимпия Элита», сделанная на Народных предприятиях Роберта Лея. Третий Рейх,  1943 год,  со славянским шрифтом «для оккупированных территорий». Я ее купил в 1976 году в городе Ленинграде за 120 рублей и еще 10 сверху.

Мне это гораздо удобнее, чем на компьютер. У твоей машинки свой собственный шрифт, а не унифицированный, ты видишь сразу черные буквы на белой бумаге. Кроме того, ты  тут же можешь вносить все пометки. А прежде чем начать, ты еще и думаешь. 

Рублевка отдыхает

- Я вообще-то была уверена, что ты – коренной питерец, а в  книжке «Перпендикуляр» вычитала: «Я был провинциальный мальчик».

- Уже  мой прапрапрадед, отставной Николаевский солдат, был  петербуржцем. А  отец выбыл из города Ленинграда в 1942-м году в армию. И больше туда так уже и не возвращался. А дед, однако, жил в Ленинграде и его отец до этого жил в Петербурге. Таким образом, я, можно сказать, уже в седьмом поколении ленинградец. А то, что я не там родился – это случайность, отец служил там, куда посылали. Я бы из Ленинграда никуда не уезжал, если бы меня там печатали... Но это я слишком многого хотел.

- А в  Таллин попал по классической для писателей того времени схеме - потому что политических свобод было больше... Так? 

- Да издаваться я приехал! Но! В добавок. Когда я в первый раз в Эстонии сел в такси  - таксист обернулся ко мне и спрашивает: «Ну и как там этот ваш трудноговорящий Брежнев строит коммунизм?» Я думаю: ну ни хрена себе свобода разговора в Эстонии! В Ленинграде себе такого вопроса в страшном сне было представить невозможно.

Когда после трех лет подачи рукописей во все мыслимые редакции я убедился, что меня в России не будут печатать никогда, я съездил в Петрозаводск,  в Минск,  в Ригу и в Таллин. Таллин оказался единственным местом, где у меня были шансы.

И когда редактор Айн Тоотс - вечное ему спасибо! -  прислал  мне рецензию, что рукопись очень обнадеживающая и издательство ждет сборник – для меня вопрос был решен! А читавший их до этого  уже известный эстонский писатель Теэт Каллас  написал мне: какого хрена мучится в Ленинграде писатель с эстонской фамилией Веллер? Ну, а первая книга после многих мытарств вышла только через четыре года после переезда.

- Однажды, провожая меня в Москву, ты мне сказал на перроне, что многие годы твоим любимым сном был этот: ты уезжаешь и  прощаешься с  силуэтами Старого Города...

- Точно. Много лет моей мечтой было: я сижу в поезде у окна лицом к Старому Городу и вижу как эти шпили медленно уплывают и скрываются – и это уже навсегда!  И это было прекрасно! 

Я в свое время полагал, как почти все граждане СССР, что Советский Союз вечен,  но печататься-то мне при этом было  невозможно.  Эстония  была пятачком, где  что-то все-таки было можно публиковать. Где у меня в 1983-м году, в самое глухое время – Брежнев только умер, Андропов начинает разворачиваться, все затаились – выходит книжка тиражом 16 тысяч экземпляров: «Хочу быть дворником». И в Москве говорят: это что, эмигрантское? Это у нас вышло? Да этого быть не может! Потому что возьми только этот заголовок: «Хочу быть дворником». Что значит дворником? «Хочу быть космонавтом!» «Хочу быть токарем!» «Хочу быть коммунистом!»  В страшном сне этого не могло быть!

Мое пребывание в Таллине можно назвать браком по расчету. Особенной такой любви к этому городу я никогда не испытывал.

Но. Эстонский писатель Теэт Каллас был единственным человеком, который помог мне в самое трудное время.

В последние годы я в шутку отвечаю, что была ближняя дача Сталина, дальняя дача Сталина, так вот я живу на самой дальней даче товарища Сталина.

Таллин как европейская столица, конечно, Парижу несколько уступает. Но надо смотреть наполовину пустой стакан с той стороны, что наполовину полный. В качестве дачного поселка Таллин – лучший дачный поселок в мире: прекрасные магазины, мощеные улицы, собственный аэропорт, собственный порт – здесь Рублевка отдыхает просто!  

Если бы Веллер был президентом России...

- Вот только самих дачников не все устраивает. То, как их памятники, например, сносят...

- Я бы хотел, если честно, несколько дистанцироваться от этой во многом случайной, во многом неразумной и в любом случае скверной истории. А скверность ее заключается в следующем. Одно из величайших и беспрецедентных в истории по цинизму преступлений современной российской власти заключается в том, что гигантские, измеряемые многими сотнями миллиардов долларов российские нефтяные шальные деньги, которые Россия ничем не заслужила,  кроме своей территории – оплаченной кровью предков, -   лежат в чужих экономиках вместо того, чтобы поднимать свою собственную. Люди, которые говорят, что это правильно, делятся на две категории. Одни из них идиоты, а вторые – лжецы и воры.

Малую, ничтожную толику этих денег было бы справедливо, благородно и необходимо потратить на то, чтобы во всех странах, где похоронены русские, земля под кладбищами была куплена навечно. И чтобы были наняты и оплачены люди, которые за этими кладбищами будут ухаживать. А земля эта будет собственностью российского государства и по всем существующим законам никто не посмеет покуситься ни на один квадратный сантиметр этой земли.

Но лично я не знаю второй такой страны, кроме России, которая бы настолько равнодушно и настолько наплевательски относилась к своим гражданам. И здесь надо отдать должное: никакого разделения – как к живым, так и к мертвым...  

Что бы сделал я, если бы был президентом РФ? Первое – вернул бы в российскую экономику деньги.  А второе –  соотечественников. Потому что каждый русский, который возвращается в Россию, работает на благосостояние, настоящее и будущее, своей страны. Если он не возвращается, то чиновники за это должны идти под суд. Но они не пойдут, а вместо этого соотечественники будут бегать по той же Эстонии и говорить о том, что им плохо. Плохо, ребята, а почему тогда в Россию не возвращаетесь? 

- Но ты же вернулся!

- А ты по мне не мерь. Я одиночка!

Но люди так не могут. Потому что по приезду на родину их встречает родное государство российское в лице своих милиционеров в московском метро. В любом государстве, если полицейский проверяет у тебя документы,  он  возвращает их тебе как-то приветливо, как своему другу, единомышленнику. Вы с ним оба нормальные, честные граждане, и  занимаетесь тем, что не любите преступников. И только в России в 9 случаях из 10 дают документы с выражением: ну, иди, гуляй пока, отпускаю, а ведь мог бы не отпустить... 

Что же касается ордена от Эстонии, то по-честному, я не знаю, чем его заслужил. И тогда уж почему мне никогда ничего не давала Россия,  для которого сделал может быть чуток больше? Я здесь работал, после меня остались железнодорожные пролеты на железке,  дорога и  канава в горах. После меня были какие-то кубики в леспромхозах и железобетонные конструкции. И то, что я написал, имеет какое-то отношение к русской литературе...  У меня ни к кому нет никаких претензий, но это же нелогично?...

Претензий-то быть не может. Если я делаю то, что я хочу, и мне за это ничего не делают, то, по-моему, это уже большое счастье. Все, что надо писателю от государства – чтобы оно его не трогало.