Справа Міхася Клімковіча

Источник материала:

АРХІЎ

Колос: Правление может и должно это делать. Нужно послать писателя куда-либо в колхоз и не только чтобы с высоты птичьего полета, а чтобы он пожил там и изучил человека. Ведь писатель причастен к перу, ему нужно о человеке писать, а мы их не знаем. Ну, поедешь куда-либо, но этого далеко недостаточно, чтобы написать какой-либо очерк, а нужно, чтобы писатель жизнь знал по-настоящему, а для этого нужно пожить на месте.

Ходасевич: Почему так получается?

Колос: Я думаю, что это потому, что существует некоторая косность.

Ходасевич: Повидимому, это есть и у самого правления?

Колос: Правильно, это и его недостаток. Мы недостаточно эту линию проводим.

Ходасевич: Очевидно вы совсем не проводите?

Колос: Почти что и не про-водим.

Возьмите Шолохова: он пишет из донского быта. Он живет непосредственно своими героями, он видит перед собой живых людей. А мы этих людей выдумываем и они у нас выходят фальшивыми.

Ходасевич: Нет органической связи с действительностью, нет того, чтобы изучать жизнь людей?

Колос: Правильно. Это всегда будет отражаться на нашей литературе. Это обязательно нужно изжить. Об этом я говорил и Николаю Федоровичу Гикало и когда беседовал с тов. Готф-ридом, — и все-таки это дело не движется вперед.

Ходасевич: Никогда не пытались на правлении послушать на своем заседании, на президиуме?

Колос: Мне лично не приходилось. Не было такого условия, работы, чтобы я мог брать отпуск в Академии, потому что я по службе был связан. Но это не значит, что и мне не нужно поехать. Я с удовольствием поеду куда-либо и поживу, — ведь это обогащает. Ни один писатель не может хорошо писать без этой живой связи с действительной жизнью и это фактически не писатель. Такие выезды, безусловно, служат повышению писатель-ской квалификации. Ведь получаются от таких поездок новые впечатления, по новому голова начинает работать.

Ходасевич: Рост писателей сейчас есть?

Колос: Вообщем, разумеется, есть. Конкретно можно указать на Кузьму Чорного. Он писатель-профессионал, у него это приобретает методический характер постоянной работы. Он много работает.

Ходасевич: Кто из нашего молодняка, по-вашему, более продвинулся, вырос, стал авторитетен в народных массах?

Колос: В первую очередь Андрей Александрович. Он так это популярен, его читают, знают, писем ему много посылают. Это свидетельствует о том, что массы его знают. Бровко, Глебко много работает над собой, пожалуй, самый осведомленный в литературе человек.

Ходасевич: А Головач, Чарот, Лыньков?

Колос: Головач также. Он не выпускает писательских вожжей из своих рук. Относительно Лынькова мне трудно сказать. Бывают у нас такие короткие встречи, перекинемся словом... Все-же думаю, что писатели должны жить не в Минске. Минск — это основная база, но они должны иметь постоянное место.

Ходасевич: А что с Чаротом, опустился он немного?

Колос: По-моему, бытовая обстановка, неудачная семейная жизнь много повлияли. От этого, разумеется, человек опустился и трудно себя в руки взять.

Ходасевич: Здорово выпивать начал. Он в свое время был авторитетен и популярен.

Колос: Очень талантливый поэт. Некоторые меры в отношении его принимались: он ездил специально лечиться, немного на военной службе был. Все-таки определенный режим давал хорошие результаты.

Я два месяца был в отпуску, так что связь с писателями моя немножко нарушилась. Вот с бригадой нашей, которая письмо писала, встречался.

Ходасевич: Знаете, тов. Колос, чувствуется, что события этой троцкистско-зиновьевской банды как-то вскользь прошли мимо писателей. Эта группа не включилась в активную работу, чтобы она работала в массах, показала острие своего пера с точки зрения заострения революци-онной бдительности, чтобы она сама показала сплоченный коллектив, который свое единое мнение сказал бы в острый политический момент. Я думаю, что это так?

Колос: Это верно. Но тут еще эта беда приключилась в организации. Это произвело просто гнетущее впечатление. Я помню, встретил Лынькова и Гурского, так просто на них лица не было. А я ничего не знал еще и Лыньков в большом волнении передал эту весть. Это страшно тяжелое впечатление произвело на всех нас.

Ходасевич: А в чем тут дело? Как вы сами это расцениваете, почему это случилось?

Колос: Я думал над этим. Для меня это просто необъяснимая вещь. Как раз я с Климковичем накануне этого дня ехал из Пухович. Меня сюда вызывали, послали машину и по дороге я заехал в Дом отдыха. Климкович собирался переезжать сюда. Это было, если не ошибаюсь, 21-го числа. Ну он там забрал свои монатки кой-какие, двух детей. Дочку меньшую он держал на руках (девочка у него лет 10-ти и меньшая — полтора года). Особого внимания он на себя не обращал, он всегда немножко нахмуренный («памыляны»), такое впечатление, что у человека есть какая-то мысль и он ее не выказывает.

Он ездил в Киев. Я спросил его о поездке. Мы поговорили, по каким делам он ездил. Шутя, со смехом, он говорит — зачем ездят в Киев — на поклонение мощам. А после говорит — была такого служебного порядка поездка в связи с приемом в члены Союза писателей. Ну там рассказывал где бывал. Оживился человек, рассказывал, что был на могиле Тараса Шевченко. Потом мы ничего почти с ним не говорили и я о нем ничего не слышал и не знал до следующего утра, когда произошло это событие. Тут такое совпадение, что как раз происходил этот процесс и вдруг с человеком такая штука случилась. У меня было такое предположение: может быть у человека в прошлом могло быть что-нибудь, что его связывало так или иначе с этим процессом и, может быть, это выявилось. Словом, это были мои личные предположения. Могли быть еще и другие причины — в связи с тем, что он на другую работу переходит, или личные отношения, о которых я детально не знаю.

Ходасевич: С кем личные отношения?

Колос: Ну скажем, были как бы размолвки с Андреем Алексан-дровичем. Я их детально не знаю, разговоры такие были. Но все же мне было странно, чтобы Клим-кович пошел на такую вещь, потому что я его всегда видел человеком, который умел себя держать в руках и вот эту партийную линию, линию большевика он всегда, как я это наблюдал, проводил, в моих глазах он был твердым. Временами он хлопцев обнадеживал, если у кого-либо настроение падало; старался, чтобы люди были бодро настроены. И для меня это было просто непонятным событием, непонят-ным поступком, на который он осмелился пойти.

Ходасевич: А в чем тут дело с Александровичем?

Колос: Не знаю, в чем тут дело. Были какие-то отклики их как бы несогласий. Вот когда Климкович был в Москве, а жена его в доме отдыха в Пуховичах, там ребенок его заболел. Я знаю, что Александрович распорядился послать доктора, при мне был этот разговор. Не знаю почему: то ли машины не было, то ли доктора не было, но доктор не приехал и жена Климковича объясняла это тем, что Александрович настроен против Климковича и из-за этого доктора не послал. Фактически этого не было. При мне Александрович распорядился послать доктора, но были другие причины, по которым врач не поехал, которые от Александровича не зависели.

Ходасевич: А какое настрое-ние среди писателей в связи с этим делом?

Колос: Резко отрицательное.

Ходасевич: И не знают в чем тут дело?

Колос: Нет. Я высказал только то, что думал в связи с этим, а настоящих мотивов абсолютно не знаю. Да я вообще позавчера только приехал, а у нас работа такая, что я из хаты прямо не вылажу.

Ходасевич: Ваше мнение, что Союз писателей с точки зрения организации всех писательских сил, повидимому, недостаточно работал?

Колос: Я думаю, что так.

Ходасевич: С точки зрения ор-ганизации, сплоченности, напра-вления их инициативы?..

Колос: Да, чтобы их активность развернуть.

Ходасевич: Нам примерно Купала заявлял, что людей не организовывают как следует.

Колос: Я и говорю. Это мое суб’ективное мнение, что в особенности летом народ остался без надлежащего руководства.

Ходасевич: А в самом деле при надлежащей постановке, если бы людей организовать лучше, направить их инициативу, можно было бы многое сделать?

Колос: Так, намного повысилось бы качество нашей продукции.

Ходасевич: Показали бы стахановцев наших, колхозников, энтузиазм молодежи, героику молодежи...

Колос: У нас, когда люди выходят в «герои», то это ангелы, безплотные существа. И это все потому, что мы не видим перед глазами живого человека, а он есть, надо его только видеть...

Вызывается тов. Бровко.

Ходасевич: Вы член правле-ния?

Бровко: Да, я член правления.

Ходасевич: Мы хотим Ваше мнение послушать: как идет работа среди писателей, активно ли организована, правильно ли направлена инициатива писа-телей, что, по Вашему мнению, нужно было бы, чтобы оживить работу?

Бровко: Последнее время наше правление вопросом литера-туры как следует не занималось.

Ходасевич: Как это «послед-нее время»?

Бровко: Полгода или год. Какие сейчас проблемы перед литературой? ХХ-летие Октября, чтобы создать прекрасное произ-ведение о нашей эпохе, иначе с чем мы придем к ХХ-летию? Пока что люди только организовывают, думают... Правление не организо-вывает этого вообще, занимались часто болтов-ней. Может быть занимались вопросом о доставке дров, о литфонде и т. д. Правление этими вопросами занималось и писатели тоже этим занимались.

Возьмем такие вещи: у нас в Белоруссии до сего времени нет истории гражданской войны. Разве это не наша задача — белорусских советских писателей? У нас этого нет. Не организовано. Просто болтовни было много, много бились с вопросом о формализме, по две недели заседали, ругались, кричали часто, искали формализм даже там, где его нет. Вопрос так ставился, что люди выходили, били себя в грудь и говорили (и даже там, где была риторика) что факт, у меня формализм и больше его не будет.

Ходасевич: Почему это так получается?

Бровко: Может быть мы, как члены правления, мало работали, но правление Союза не должно работать так, как трестовский какой-либо аппарат, — издавать приказы и проводить заседания. Президиум должен знать каждого писателя: что он делает, какие у него планы, какую книгу думает писать, что ему мешает и т. д.

Ходасевич: Индивидуальные доклады были?

Бровко: Почти не было.

(Працяг будзе).