Кисть. Холст. Май

Источник материала:

КОРБУТ Виктор

Художник Данциг считает себя счастливым человеком

В прошлом его нередко называли уклонистом от соцреализма. А сегодня Май Данциг — среди ста лучших художников советского времени. Кто не знает его знаменитое полотно «Мой Минск» с развертывающейся на фоне широкой эстакады панорамой города? На полотнах Данцига всегда очень много красного цвета, они большие, порой даже необъятные. Но модная в советские времена революционность здесь ни при чем. Май Вольфович слишком эмоционален, чтобы вписываться в привычные формы, в нем до сих пор горит огонек неистраченного со времен юношества максимализма — и в манере письма, и в общении.

1. Май Вольфович, как бы вы представили себя читателям?

— Я художник, который искал и, надеюсь, нашел свой путь в искусстве. Но я — тут правы были критики — никогда не был соцреалистом. Я не понимаю, что такое социалистический реализм? Разве есть капиталистический? Всегда считал себя реалистом, чувствую на себе влияние импрессионистов. Мне близко искусство 20 — 30–х годов, как русское, так и западноевропейское. Но никогда не стремился повторять кого–то или идти с кем–то в ногу.

2. За что же вас в свое время ругали критики?

— В 1962 году я написал картину «Новоселы». На эту тему к тому времени было уже создано много работ другими мастерами. Мне нужно было увидеть эту тему по–своему, найти оригинальный ход. Я попытался представить, что такое новоселье. Человек впервые входит в совершенно пустую квартиру. Что его в ней поражает? Свежевыкрашенный пол, голые стены. Я так и написал: широкий красный пол и задумчивые парень с девушкой, сидящие у стены. Другие изображали новоселье иначе — у них в квартиру уже были свезены все пожитки: свертки, чемоданы, шкафы и даже фикус — целый магазин. А у меня пустота и два человека. Когда картину увидели товарищи из выставкома, они приказали работу срочно снять с экспозиции. Меня обвинили в клевете на действительность: «Где вы видели у нас босых людей, у которых нет никаких вещей, пригорюнившихся?» Хотели снять работу. Я решил, что этому не бывать: за ночь дописал в углу картины стоящие на полу женские лакированные туфельки — и наутро мое полотно приняли на ура. На картину даже опубликовали хорошую рецензию в журнале «Творчество». А туфельки я потом все равно закрасил.

3. Сегодня за ваши полотна московские коллекционеры готовы отдать немалые деньги — в Интернете работы Данцига уже оценивают на виртуальных аукционах. Вы рады такому признанию?

— Честно говоря, не знал. Но не удивляюсь: у нас же соцреализм сменился на рыночный модернизм!

4. О чем вам мечталось в детстве?

— Стать художником — сколько себя помню, только об этом и мечтал. Детство провел на широком подоконнике кирпичного дома начала ХХ века. Телевизоров до войны не было, и «ящик» мне заменял вид из окна. За окном ходили люди, тарахтели двуколки, свистели милиционеры. Меня это развлекало, а увиденное я переносил на бумагу, которой были оклеены подоконник и свод окна.

5. В вашем творчестве две главные темы — Минск и война. Почему?

— Родился я в 1930 году в Минске на улице Мясникова, где она «сливается» с Немигой. Не могу забыть, как началась война. Город горел, нас все время бомбили. А 27 июня наступило тревожное затишье. Родители решили, что нужно уходить. Отец надел свой лучший бостоновый костюм. Из вещей мы не взяли ничего. Но когда папа, мама, я и сестра пришли на Товарную станцию (теперь Институт культуры), там толпился народ. Поезда уже не ходили. Надежды не оставалось. И вдруг издалека показался паровоз с четырьмя вагонами–теплушками. Он шел на полном ходу. Люди легли на рельсы. Паровоз остановился, двери вагонов открылись, а там — раненые солдаты. И вдруг из одной теплушки слышим: «Да–а–анциг!» Это бывший ученик окликнул папу (до войны отец преподавал в школах физкультуру). Мы чуть успели взобраться на ступеньку набиравшего скорость поезда. Сейчас я вспоминаю этот эпизод и думаю, что всего одна ночь отделяла нашу семью от гибели — 28 июня 1941 года в Минск вошли немцы. В эвакуации (хотя никто нас не эвакуировал, мы были настоящими беженцами) наша семья пережила жуткий голод, иногда спасало то, что я рисовал для фабрик в Ульяновске вывески и лозунги к праздникам — за это давали одежду и еду.

6. Интеллигентность — что это в вашем понимании?

— Отнюдь не количество полученного образования. Интеллигентность идет от воспитания и, может быть, даже от генов.

7. В каких человеческих слабостях не можете себе отказать?

— У меня только одна слабость — книги по искусству. Мне за это доставалось от родителей, так как они считали, что тратить деньги на книги — блажь.

8. Чьим мнением дорожите в своей работе?

— Я до сих пор ценю и помню советы своих педагогов Виталия Цвирко, Петра Покаржевского, Виктора Цыплакова. Однако коллегам по цеху доверять не всегда полезно. Я знаю немало случаев, когда у мэтров вызывали зависть работы молодых художников. Единственный судья, которого нельзя игнорировать, — это публика. К слову, Суриков, прежде чем отдавал свою картину на выставку, обращался к любимой дочери — она выступала верховным судьей и беспощадно, но справедливо оценивала очередное творение отца. Это был объективный взгляд родного человека.

9. На что не жаль потратить миллион?

— На книги и краски. Живописец не должен думать, сколько выдавит краски на палитру. Но сегодня все это дорого. Признаюсь, с сожалением вспоминаются времена, когда материалы для работы не стоили практически ничего.

10. Что вам легче — подняться в 6 часов утра или лечь спать в 4?

— Я — «сова». Помню, если мой отец засиживался за работой и ложился спать поздно, а утром кто–то стучался в квартиру, я отворял дверь и прикладывал палец к губам, давая знак, чтобы говорили шепотом и не будили его. Я не люблю вставать по будильнику, не люблю, если тебя поднимают с постели, толкая в спину. Это насилие над организмом.

— Но от студентов тем не менее вы требуете приходить на занятия вовремя?

— Даже больше: призываю учеников появляться пораньше, чтобы было время настроиться на работу. Мне самому, когда пишу картину, прежде чем взять кисть, нужно какое–то время, чтобы отстраниться от окружающего мира, перенестись в мыслях на «необитаемый остров», сконцентрироваться только на работе. Я могу встать и в шесть утра, а потом работать допоздна, на износ.

11. В чем разница между профессией и призванием?

— В академию искусств некоторые ребята поступают, чтобы получить профессию. Но настоящими художниками становятся как раз таки по призванию. Нужно не просто уметь рисовать, нужно иметь богатое воображение, желание что–то сказать людям. А рисовать можно научить и медведя.

12. Есть ли у вас хобби?

— До войны я окончил три класса музыкальной школы по классу скрипки. Но когда 27 июня 1941 года с родными уходил из горящего Минска, скрипку оставил дома и никогда уже к этому инструменту не возвращался. В свое время неплохо играл в шахматы, выступал за юношескую сборную Минска по футболу, увлекался хоккеем с мячом. Но, почувствовав, что все эти занятия стали отрывать меня от основного, живописи, забросил все увлечения.

13. От кого вы устаете больше всего?

— От энергетических вампиров. Когда с таким человеком оказываешься в одном обществе, хочется сразу убежать.

14. А в любовь верите?

— Безусловно. Это то чувство, которое окрыляет и без которого немыслима полноценная жизнь человека. Но есть особый вид любви — любовь к искусству, к живописи, а она — дама, как известно, ревнивая.

15. Вдохновение — где его взять?

— Прежде всего его не нужно ждать: озарения случаются, только если постоянно держишь себя в творческом тонусе. Да, бывает, работа никуда не годится, все нужно переписывать, но это не зря потраченное время, а еще один шаг к достижению нужного результата.

16. В чем смысл жизни?

— Это вопрос без ответа. Мы появляемся на свет без нашего на то согласия. Непонятно, зачем живем и почему уходим из жизни... Но люди упорно пытаются найти этому объяснение, поэтому и придумывают бессмысленные вопросы. У нас сложилась привычка во всем искать смысл. Но смысл есть далеко не во всем.

17. А идеал существует, по–вашему?

— Как такового идеала также нет. Но есть представление — у каждого свое — о том, как должен быть устроен мир. И мы все время стремимся к этой воображаемой конструкции.

— Может, идеал — это Бог?

— После ужасов Второй мировой войны я серьезно сомневаюсь, что можно еще полагаться на Бога. Иначе, если он существует, то почему допустил, чтобы пролилось столько крови? Да и сегодня, когда каждая религия пытается доказать, что именно ее бог «лучший», трудно признать, что поиск идеала в религии — это верный путь.

18. Еще в советское время ваши работы экспонировались во многих странах мира, а сами где любите путешествовать?

— Всюду, где есть музеи. Я побывал во многих галереях мира. Больше всего поразило открытие для себя оригинала «Ночного дозора» Рембрандта. Когда я оказался с картиной один на один в Голландии, запрыгал возле нее, бегал из стороны в сторону, пытаясь разглядеть со всех сторон. Охранники музея на меня косились, как на сумасшедшего.

19. Как предпочитаете проводить отпуск?

— А отпуска у меня как такового и нет. Я все время работаю. Хожу, смотрю на людей, архитектуру, природу — это все работа. Ее результат потом виден на картинах.

20. Чего не простили бы даже лучшему другу?

— Страшно даже представить, что друг предаст.

21. Что такое, по–вашему, лень, а что — душевный покой?

— Душевный покой — это гармония, которой можно достичь, если сумеешь сам себя ограничить в потребностях, поймешь, что нельзя объять необъятное. Гармония внутри себя — это счастье.

22. Самый счастливый день в вашей жизни?

— Когда я поступил в Московский художественный институт имени Сурикова.

23. Будь вы главой государства, чем бы занялись в первую очередь?

— Я бы уделил больше внимания художественному образованию. Монтескье говорил: «То государство, в котором все его члены будут уметь рисовать, превзойдет другие страны во всех других отраслях». В Японии с детского сада ребятишек учат рисованию, там разработана программа эстетического воспитания. Это как раз то, чего при нашем высоком уровне всеобщей грамотности так не хватает системе образования.

24. Кем бы вы стали, случись возможность начать все сначала?

— Художником.

25. А врагов себе успели нажить?

— Конечно. Среди художников много завистников. И творятся порой жутчайшие вещи. Но об этом меньше всего хочется говорить.

26. Когда вы в последний раз радовались от души?

— Я в жизни воинствующий оптимист.

27. А внезапно взволноваться по какому–либо поводу можете?

— Могу. Я лишь боюсь, чтобы не настала апатия. Когда исчезают желания и стремления сменяются безразличием, на жизни можно ставить точку.

28. Повлияло ли на ваш характер созвездие, под которым вы родились?

— Я Телец. Люди этого знака целеустремленные и цельные личности. Я не люблю подчиняться обстоятельствам и готов пожертвовать многим для достижения поставленных целей.

29. Не рискнете предсказать, какие перемены ожидают нас в ближайшее время?

— Предсказания — неблагодарное занятие.

30. А история повторяется?

— Очень часто. И почти всегда люди совершают одни и те же ошибки. Уроки истории плохо усваиваются.

31. Какие книги, по–вашему, надо прочесть всем?

— В свое время я прочел все книги по искусству в минской Ленинской библиотеке. И до сих пор по возможности читаю каждое доступное мне новое издание по искусству. Профессионал должен знать опыт предшественников и постоянно читать литературу, связанную со своей профессией.

32. У кого конкретно и что именно вы спросили бы в первую очередь, будь у вас возможность пообщаться с самыми интересными личностями нашего времени?

— Я все время испытываю недостаток общения о творчестве и искусстве. Я готов беседовать на эти темы всегда.

33. Вы хорошо знаете свою родословную?

— Не очень. Когда–то нас учили, что жизнь начинается с Октябрьской революции, прошлое считалось недостойным, чтобы о нем вспоминать. Я до сих пор жалею, что не расспросил родителей о своих предках. Знаю лишь, что дед мой Герц Данциг в 1905 году участвовал в знаменитой демонстрации рабочих Минска, расстрелянной по приказу губернатора Курлова. Его тогда ранило в руку. У деда была своя небольшая типография на углу Немиги и Комсомольской. Он единственный из минских печатников в августе 1917 года, еще при Керенском, согласился напечатать первый номер большевистской газеты «Звезда».

34. Помните ли свое детское прозвище?

— Прозвище не помню. А назвали меня Маем, так как родился я накануне 1 Мая. И долгое время я стеснялся своего имени. Пока одна девушка не сказала мне, что мое имя вызывает у нее восхищение.

35. Что вы чувствуете в обществе молодых людей?

— Иногда мне кажется, что я даже моложе многих юношей и девушек. Сегодняшние молодые все подчиняют прагматизму, погоне за сиюминутной выгодой, им не хватает чувства восторга, эмоций, свойственных моему поколению.

36. Бываете ли вы недовольны собой?

— Творчеством движет жизнеутверждающая сила. Если художник в депрессии, недоволен собой и постоянно сомневается — он ничего достойного не создаст.

37. Говорят, все в жизни проходит. А что остается?

— Любовь и красота. Они вечны.

38. Есть ли у вас свой дачный участок?

— Да, но он запущен. Если бы у меня была вторая жизнь, наверное, я занялся бы и дачей. Но жизнь коротка. А у меня и без того ощущение, что я проживаю только «черновик», а «чистовик» еще впереди.

39. А чем бы вы занялись, появись возможность прожить еще и «чистовик»?

— Писал бы картины! Сколько бы ни было написано, интересные произведения всегда в дефиците. Художник отражает свое время — и каждое отражение по–своему оригинально.

40. Ваши любимые:

— Блюдо?

— Крабы и креветки. Ем всюду, где их подают. Может, я вышел из воды? (Смеется.) Ну а из того, что попроще, — картошка с селедкой.

— Футбольная команда?

— Когда–то я знал команды всех стран. До сих пор восхищаюсь бразильцами. У них не игра, не спорт, у них — искусство.

— Танец?

— Танго. А от бальных танцев просто млею.

— Запах?

— В детстве мне нравился запах керосина, его продавали в лавке рядом с нашим домом.

— Цвет?

— Интенсивный и выразительный. Самый мощный и экспрессивный — красный.

— Цветы?

— Простые — васильки, ландыши, ромашки, колокольчики, но больше всего сирень — все они есть на моих картинах.

— Время года, погода?

— Лето и ясный солнечный день.

41. Какой у вас самый главный день в году?

— 9 Мая. И как бы ни относились к этому празднику сегодня, это была не великая, а величайшая победа — без нее не было бы ни меня, ни вас, ни нашей страны.

42. Можете назвать то место на земле, которое вам всего милее?

— Беларусь, Минск — моя родная земля.

43. Каково ваше отношение к конкурсам красоты?

— По–моему, это совсем не конкурсы красоты. На женщин там смотрят, как на вещь, на товар. Как на арабских скакунов: какой длины ноги, какие волосы, какая талия. Поэтому это, скорее, конкурсы весьма условной красивости.

44. Всегда ли вы говорите то, что думаете?

— Гибкость мысли — это то, что отличает каждого думающего человека. Вряд ли кто–либо станет выкладывать все свои соображения. Собственное мнение нужно иметь, но не всегда уместно его высказывать.

45. Вы с 1958 года преподаете в Минском театрально–художественном институте, а теперь — в Белорусской академии искусств. Какую бы вы поставили оценку современному искусству?

— Могу сказать одно, и это главное — у нас сохранилась хорошая школа. Но не все, что приходится видеть на выставках, радует. Сегодня расшатаны традиции, не только у нас — во всем мире. Смотрю по телевидению анонсы выставок и ужасаюсь: многое из того, что показывают, нельзя назвать искусством.

46. Вы много работаете с кистью, а пишете часто — например, письма?

— Во время учебы в Москве я заключил с мамой договор, что буду ей каждую неделю писать по письму. А она мне присылала раз в месяц тридцать рублей. Потом я получил повышенную стипендию — 70 рублей, и написал маме, чтобы денег больше не отправляла.

— А приходилось ли одалживать у кого–нибудь деньги?

— Не люблю этого делать. Лучше затянуть ремень.

47. Как вы заботитесь о собственном здоровье?

— Да почти никак. Больше огорчает, что о нас плохо заботится медицина. Пока отсидишь очередь на прием к врачу, заболеваешь.

— Но вы сами себя называли оптимистом...

— Да, я оптимист. Но не до глупости. 22 июня 1941 года никто не ожидал, что начнется война. И сосед наш по дому говорил, что через два дня все закончится. С таким оптимизмом тоже далеко не уедешь.

48. Значит, в изречение: «Все, что ни делается, все к лучшему» — вы не верите?

— Это красивая игра слов, но ведь в жизни все намного сложнее.

49. Когда у вас плохое настроение, чем занимаетесь?

— Работаю. До 1 января 1996 года курил, пока после трех попыток наконец не бросил. В курении мне нравилась не затяжка, а процесс. И еще сигарета помогала отвлечься. А по большому счету, у меня не бывает плохих настроений.

50. Вопрос, который вы хотели бы задать себе сами? И ваш ответ...

— У меня нет вопросов к самому себе. У меня есть планы и цели. А в общем–то я — счастливый человек.

Фото Артура ПРУПАСА, «СБ».