"Пераехала - і плакала, і плакала". Как живут на новой земле белорусы, отселенные после Чернобыля

Источник материала:

«Як з’язджала — цалавала вокны. Як пераехала — плакала і плакала. А як жа? А цяпер ад маёй хаты туды — шасцьсот кіламетраў», — так Нина Павловна, семидесяти шести лет от роду, вспоминает расставание с родной деревней Себровичи. В других домах «чернобыльского поселка» похожие истории рассказывают ее земляки. В поселке Озеры, что под Гродно, есть улицы, построенные специально для переселенцев.

О том, как складывалась судьба людей, уехавших из-за Чернобыля с насиженных мест, об их боли и об их счастье — в репортаже TUT.BY.

«Первые годы Ясная Поляна снилась каждую ночь»

Каждую весну, на Радуницу, семья Миньковых ездит в Гомельскую область. Из их родного Чечерского района через несколько лет после аварии в Чернобыле отселили 32 деревни. В религиозный праздник на запретную территорию можно попасть без пропусков. Поутру земляки, съехавшиеся из разных концов Беларуси, прибирают могилки, потом — совместный обед.

— Раньше брали с собой дозиметр. Теперь уже не берем — все равно там долго не находимся. Но деток маленьких, конечно, туда с собой лучше не брать. В Ясной Поляне можно найти места, где уровень радиации будет в 30−40 раз выше природного фона, — говорит Геннадий.

Сейчас Геннадий Миньков — главный инженер СПК «Озеры» Гродненского района. В 1986-м он только окончил сельхозакадемию и попал по распределению в родное хозяйство, в Ясную Поляну. В первые годы «после Чернобыля» местным говорили: жить тут можно, опасности нет. После аварии в одной из здешних деревень даже построили новую улицу.

— У нас-то во дворе грунт был снят, поэтому в 20 микрорентген практически всегда укладывались. А помнишь, Галя, как у друзей жарили шашлыки? — Геннадий окликает жену, которая хлопочет у плиты. — Включили дозиметр там. А ё-моё: 300, 350, 400 микрорентген! А у нас тут кострище, мангал, дети на травке гуляют.

Спустя два года после аварии в Чечерске появился прибор — счетчик импульса человека. Жителей района организованно возили к нему — проверять уровень облучения, брали кровь на анализ. О результатах исследований не сообщали.

— Сначала к нам приезжала японская комиссия, на следующий год — московская. И уже в восемьдесят девятом нам стали говорить абсолютно противоположное: жить тут нельзя, зона обязательного отселения. Целые карты появились, где какой уровень радиации, — рассказывает Геннадий. — Шепотовичи, Себровичи ближе к реке Сож — их переселяли первыми. Там было даже «грязнее», чем у нас. Шептались, что там у людей первая степень лучевой болезни… Их начали выселять в 1989 году, нас — в 1991-м.

Были и те, кто так и не уехал. Например, дедушка по фамилии Ганжин из деревни Холочье.

— Он построил дом большой, деревянный. А как надо было выселяться, его низко оценили. Дедушка рассуждает: «Соседа дом только на 30% дешевле моего, а мой в пять раз больше». А дед принципиальный, точный, кладовщиком работал: «Сколько ревизий было — больше чем на два гвоздя у меня на складе ошибок не было, а то и до гвоздя сходилось». Обиделся: «Раз не хотите за мой дом платить честно, я вообще переселяться не буду». Так и жил еще долго там, — говорит Геннадий.

Проект TUT.BY «Чернобыльцы»

Слово «чернобыльцы» звучит уже почти тридцать лет. Означает оно теперь не только и не столько жителей украинского города на реке Припять. Чернобыльцами называют спешно эвакуированных с загрязненных территорий и отселенных на «чистую» землю годы спустя. Чернобыльцы — так говорят о себе люди, схватившие в 1986 году ударную дозу радиации. Если кто-то в беседе произносит «чарнобыльскі», остальные понимающе кивают головами.

Проект TUT.BY рассказывает истории людей, которые изменила авария на атомной станции.

Александр Дубко, который в 1994 году пойдет баллотироваться в президенты Беларуси, в то время был председателем хозяйства в Озерах. Тут не хватало рабочей силы — и он приезжал к «чернобыльским» лично, уговаривать на переезд.

— Наши люди трудолюбивые, очень ценились. Приезжали нас «покупать» из России: из Калужской области, из Псковской. Кто-то уезжал и туда, — рассказывают Миньковы.

Поначалу семья собиралась переехать в Калинковичский район, где их уже ждала квартира. Но Галина уговорила мужа съездить на разведку в Озеры, куда уезжали многие земляки.

— Приехали сюда. Дорога была поуже, кроны деревьев над ней нависают, — Геннадий, как сейчас, помнит первое знакомство с новым местом. — Еду — аж притормозил. Посмотрел влево — лебеди плавают, озеро огромное, парусники. Посмотрел вправо — тоже озеро красивое. Говорю Гале: «Все, мы здесь жить будем».

Геннадий и Галина рассказывают о прошлом и настоящем, забавляя маленького Серафима. Второй внук, продолжатель фамилии. Озеры давно стали второй родиной для всей семьи — все-таки живут здесь уже двадцать пятый год.

Перед тем как переехать из Ясной Поляны, коробку свежепостроенного дома доводили до ума «за свои». Галина несколько месяцев делала ремонт в новом доме в Озерах, пока муж решал вопросы на родине.

— Галя вернулась в Ясную Поляну. Через некоторое время уже все вместе переезжаем сюда, а дом наш — разграбленный. Представляете, линолеум поснимали, выключатели, краны-смесители повырывали… Сняли пять дверей. Окно вскрыто. Галя тогда плакала: «Я больше не хочу тут жить, не пойду». Ну, успокоили, котика пустили, все нормально, — рассказывает Геннадий.

Похоже, подобное мародерство было нередким. В архиве в Дзержинске можно отыскать фотографии, на которых — чернобыльцы возле новых, но разграбленных домов.

— Люди хорошие, но вот кому-то ж «пригодилось»… Детей в школе «чернобыльцами» не дразнили. Проблемы были, скорее, у взрослых — во время перестройки, — вспоминает Галина. — Тогда ж продуктов не хватало, талоны. За молоком пойдешь в центр, с детьми, а в очереди в магазине слышится: «О, наволочь, чернобыльцы — понаезжали!». Но закончились талоны — закончилось и такое отношение. Потом никаких проблем не было у нас.

У Геннадия — справный дом, он рассказывает, что в последние годы влюбился в охоту. Тут есть красивые, дикие места.

— Но если вдруг не съездили на Радуницу домой, так и тянет туда. А съездишь — рад, что побывал, но потом недели две болеешь. Первые годы вообще Ясная Поляна снилась почти каждую ночь. Детство, лес, боровики режешь в окопах.

«Половина жителей уехали на новое место, а мы остались закрывать колхоз»

Владимир Титков живет недалеко от Геннадия Минькова — на улице Гомельской, родом сам из деревни Себровичи. За пару минут общения земляки успевают перекинуться острыми, по-народному меткими шутками. Максимычу, как его тут называют многие, — 76 лет, в Озерах живет с 1989 года.

— Переехали б на новое место, если б не Чернобыль? — спрашиваем сразу.

— Нікагда, — отвечает не задумываясь. — Я бы і цяпер паехаў назад, ды нельзя.

Об аварии в родных его Себровичах стали говорить спустя несколько дней, к Первомаю. В те дни к ним из Припяти привезли нескольких эвакуированных женщин. Помнит, женщины были одеты в простые халатики — им за счет колхоза купили одежду. И отправили куда-то дальше.

— Мы ж не зналі, што ў нас апасна. Дзёсны, брові, губы свярбілі…Думалі: вясна, можа, вітамінаў не хватае — і давай на лук нажымаць… Ну, еслі сотачку вып’еш — перастае свярбіць.

Владимир Максимович помнит, как обходил свои края с дозиметром и картой. На вопрос, что ж показывал прибор, как-то безнадежно вздыхает:

— Радам з Сябровічамі калхоз — там 200−300 мікрарэнтген. У дзярэўне ў нас было 1000−1600. Пайшлі на луг з радзіолагам раёна — дык там прыбор запішчаў і выключыўся: больш за 3000 мікрарэнтген. Зашкальваў.​

Владимир Титков рассказывает, что скоро пришлось убрать с подворья корову, свиней.

— Ліквідатары к нам прыязджалі… Ну і што, прыедуць, памоюць крышу — ліецца пад дом. На школьным двары знялі слой зямлі - дождж прайшоў, і ўсё зноў як было. Гаварылі, што перапахаць трэба глубока — каб уніз пайшла зямля з радыяцыяй. А патом адказаліся.

Что за зверь такой — радиация, понимали не все. Удивлялись невидимой опасности старики и не только.

— К брату майму дваюраднаму прыязджалі дзеці з Севера. Ягады збіраюць, ядзяць… Баба ім: «Нельзя ж, радзіацыя!», а оні на неё: «Ну і пакажы сваю радзіацыю!». Но ў нас спачатку людзям не гаварылі, што ўрэдна. Парційных, помню, дажа прыцісквалі, каб не з’язджалі. Гэта патом ужо началі шумець…

Потом было общее собрание, на котором сказали: Себровичи придется оставлять. Кто-то из односельчан захотел в Рудню, под Гомель, кто-то рискнул поехать к Дубко, в Озеры. Здесь сотню домов, по воспоминаниям Максимыча, построили за сезон.

— Что тяжелее всего было оставлять? Дом? Саму землю?

— Дом? Дом што — ерунда… Ну дзе кулік прывык жыць? У балоце. І мы. Места ў нас красівае было: Сож, озера. Я там рыбу многа лавіў… Сеў на чоўн і паплыў. Лешч, судак, ясь, плотка, сом… Ой!

На глазах у Владимира Максимовича слезы — он достает из кармана пиджака носовой платок и вытирает их. Продолжает рассказ: когда многие жители Себровичей уже выехали на новые места, они с женой остались закрывать колхоз.

Переселившиеся старики, говорит Владимир Максимович, прожили немного. Его отец пожил в Озерах три года, мать — шесть лет.

— Тое самае і ў Гомелі. Год-два — і старыя паўміралі.

В отселенной зоне от многих домов ничего не осталось.

— Першыя згарэлі Шапатовічы, прама на Радуніцу… Людзі прыехалі, а сухота была… Усё падхваціла агнём — і нас усех увезлі на Чачэрск. Патом Сябровічы, Паплавы. Нічога ў нас там не асталося…

А тут, на новом месте, ничего — прижились.

— Вы знаеце што? У нас там добрыя людзі былі, чэснае слова. Сюда, как прыехалі, помню, устраівалі провады зімы. Нашы хлопцы стоўб паставілі, лазілі на яго. Местныя такога не рабілі. На раждзественскіе — на Шчадрэц — хадзілі жэншчыны па дамам, пелі… Бывала, гатовімся: нада, штоб сала было, арэхі. Взрослым ну бутылку даш, дзецям — канфеты, — вспоминает Владимир Максимович и, кажется, гордится своими земляками.

На наш наивный вопрос, что нужно, чтобы прожить счастливо, Владимир Максимович отвечает с улыбкой:

— Вот эта сложный вапрос. Но я вам скажу: не нада нікакога асобенного шчасця. Жыві нармальна, і всё.

Нина Павловна: «Як уязджала — цалавала вокны»

Нина Дерикова живет на улице Шепотовичи. Владимир Максимович — ее кумец. Рассказывая про себя, Нина Павловна смеется, что пережила двойное переселение:

— Я ж у Сябровічах радзілась і вырасла, а папала на Шапатовіцкую вуліцу. А Шапатовічы ж былі радам ад нас, два кілометры. Пагэтаму і называецца — двайное перасяленне.

В Себровичах Нина Дерикова работала начальником почты, в Озерах на почте мест не было — пошла в телятник. Вспоминает, что после аварии и аж до самого переезда на Гродненщину «у роце было горка-горка».

— Пераехала — і ўсё плакала, і плакала. Таня як прыедзе, дачка з Калініграда, дык пытаецца: «Мама, што ты плачаш, што табе не так?». Я гавару: «Там пуп мой зарыт». «Скажы, дзе зарыт, мы паедзем выкапаем».

Дом свой в Себровичах Нина Дерикова вспоминает так же завороженно, как Геннадий Миньков — яблоки в родительском саду, а Владимир Титков — рыбалку в реке Сож. Помнит, сколько ушло кирпичей на его строительство, знает площадь каждой комнаты.

— А банька! Пяць гадоў толькі ў ёй памыліся. Асінавая баня чатыры з палавінай на два з палавінай метры і прадбаннік два з палавінай… Але што вы, возьміце баню сюда? Скажуць жа: пад радзіатарам мыецеся… Забралі толькі неабхадзімае. Я дажа чайнік — такі чайнік аставіла! На тры літры! А скавараду такую з ручкай — забралі.

Нина Павловна тоже задержалась в родной деревне дольше многих. Нужно было сдать работу: почту, сберкассу.

— Як уязджала — цалавала вокны. Нешта не знаю чаму… Прывязаная была да дому.

Земляки, которые решили перебраться под Гомель, тех, кто собрался под Гродно, отговаривали, придумывая байки:

— Смяяліся: «Едзьце, едзьце. Там жа ж радам Польшча. Як палякі зноў падымуцца, дык будзеце вы бегці пяшком». Ну і нічога, што Польшча. Многія зараз туды едуць. Каму нада — той паедзе і купіць ці прадасць, еслі есць жэланіе і вазможнасці.

Нина Павловна делится секретом, как прижиться на новом месте: «Работа спасець».

— А если б я прыехала і села без дзела — я б ужо даўно падохла. А так я работала, я абшчалася з людзямі. І так гады праходзяць. Ужо тут мае ўнукі, праўнукі — другая родзіна. Жыць можна. Але, бывае, падумаеш — хочацца на родзіну. Кажэцца, паехала б ужо туды і асталася, — Нина Павловна снова загорается описанием родных мест. — А якое там усё красівае… Уліцу перайці — і так во школа напроціў мяне стаяла. Школу перайці — там рэчка працякала. Значыць, ключ быў — вадзічка чыстая-чыстая… Інцірэсна, ці яна стаіць, ці забурылася… Патом у луг прайсціся, паўтара кілометра — і Сож працякае… Хадзілі па сто чалавек на сена. Значыць, паварочалі сена — а яно яшчэ сырое. Так што нада прайсці пад Сож і пець… А сюды прыехалі нашы жэншчыны, сталі пець — дык ім запрацілі: «Вы на рабоце, не далжны пець». А ў нас такія песні пелі, да такія галасы. А па вадзе ж — ано далеко. І чутна аж у Сябровічах песня.

— А вернутся ли когда-нибудь на ту землю люди, как думаете?

 — Вярнуцца. Пасмотрыце! — провожая нас до дверей, уверенно отвечает переселенка.

Читайте также:

Бегство от радиации. Как семья, пережившая эвакуацию, хранит историю Припяти и спасает редких лошадей

Тихая катастрофа. Два монолога о первых днях после аварии на ЧАЭС и молчании властей

«Плакать на кладбище запрещали». Во имя чего умер ликвидатор, который тушил пожар на ЧАЭС

Незаконно живущий. История летчика, который спасал страну на вертолете над реактором

«У меня долг перед Беларусью за мою дочь». История итальянцев, удочеривших девочку из Речицы

Теги: знакомства, Гомель